Путь человека труден и опасен, но мы преодолеем всё и доберёмся до конечной точки нашего пути – Вершине знаний.

Австрия – в этой стране побывало столько одаренных личностей...



Австрия – в этой стране побывало столько одаренных личностей...
Австрия – в этой стране побывало стольких одаренных личностей...

В сентябре 1936 года я отправился из Вены в Кембридж, чтобы работать над диссертацией по рентгенокристаллографии у Джона Бернала, в Кавендишской лаборатории. Однако вместо Бернала меня встретила кучка людей, взиравших на меня с плохо скрытым подозрением. Отец внушил мне, что не в обычаях англичан задавать вопросы, которые затрагивают личные взгляды собеседника, поэтому я был ошарашен, когда кто-то тут же спросил:

— К какой религии вы принадлежите? Когда я ответил, что к католической, этот человек рявкнул:
— Вы что, не знаете, что папа римский — гнусный убийца?


Я признался, что до сих пор как-то не считал Пия XI современным Александром Борджиа, и лишь некоторое время спустя узнал, что допрашивал меня не англичанин, а американец — Айсидор Фанкухен, сын бруклинского раввина, ставший атеистом.


Он был толст, запальчив, наивен, добр и агрессивно бестактен. Как и сам Бернал и его окружение, он был ярым коммунистом и не жалел сил, чтобы обратить меня в свою единственно истинную веру, а между делом преподал мне несколько полезных уроков кристаллографии. Его выпад против папы Пия XI объяснялся тем, что в гражданской войне в Испании папа встал на сторону генерала Франко.


Когда Бернал вернулся из заграничной поездки, я попросил его дать мне какую- нибудь биологическую проблему, но у него не оказалось никаких кристаллов, которые бы представляли интерес с точки зрения биологии, и он засадил меня за какие-то ужасные силикаты. Это было очень прискорбно, потому что работы самого Бернала и Дороти Кроуфут с пепсином открыли путь к рентгеновскому анализу белковых кристаллов. (...)


Бернал был блестящим собеседником — другого такого я не встречал. Однажды он сказал мне, что в детстве прочитывал по книге в день. Мы звали его Мудрецом, потому что он все знал и имел собственную точку зрения на любой предмет, от физики до истории. Его лекции по кристаллографии для старшекурсников охватывали самые различные темы и неизменно вдохновляли нас, аспирантов, хотя студентам они были не по зубам.



Как-то мы нашли чью-то тетрадь для конспектов, где было написано всего три слова: «Бернал. Сплошная муть». Когда я в 1937 году вернулся на каникулы, кстати так и не получив еще темы для диссертации, и Австрия снова стала моим пристанищем на некоторое время, я вспомнил, что одна моя пражская кузина вышла замуж за биохимика Феликса Гауровитца, и поехал к нему. Я спросил, не будет ли полезно выяснить структуру гемина, но он ответил, что после химических исследований Ганса Фишера эта проблема решена, и предложил мне взяться за гемоглобин.


Он сказал еще, что кристаллы гемоглобина умеет готовить кембриджский физиолог Гилберт Адэр. В те годы нельзя было просто явиться к человеку и обратиться к нему по имени,— нужно было, чтобы кто-то вас ему представил. Был устроен званый обед, на который пригласили Адэра и меня, и несколько недель спустя Адэр принес мне прекрасные кристаллы лошадиного гемоглобина. Они давали замечательную дифракционную картину и благодаря своей идеальной симметрии отлично подходили для рентгенеструктурного анализа.


Адэр был застенчивый квакер, тщательный экспериментатор и прекрасный математик. Он еще в 1927 году первым правильно определил молекулярный вес гемоглобина и нескольких других белков, основываясь на осмотическом давлении. Он научил меня выращивать кристаллы гемоглобина, но несколько эксцентрические привычки делали работу с ним нелегкой.


Наступил март 1938 года. Как-то утром один мой приятель, проходя мимо моего окна в Кавендише, сообщил, что Австрия оккупирована Гитлером. Есть события — например, смерть любимого человека,— которых мы так боимся, что не можем о них думать, даже если все указывает на то, что они неизбежны.


Угроза, постигшая любимую Австрию, не была главной причиной моего переезда в Англию: я приехал сюда из научных соображений, но мне следовало бы отнестись к этой угрозе серьезнее. Вторжение изменило мое положение: за одну ночь я превратился из гостя в беженца. Деньги, которые дал отец, скоро кончились, а зарабатывать я, как иностранец, не имел права, даже преподаванием в колледже. Возник вопрос — как продолжать работу?


К этому времени на место лорда Резерфорда, умершего осенью 1937 года, был назначен Уильям Брэгг. Я изо дня в день ждал, когда Брэгг заглянет в кристаллографическую лабораторию посмотреть, что здесь делается. Так и не дождавшись этого, я месяца через полтора набрался храбрости и сам явился к нему в кабинет, принадлежавший Резерфорду и обставленный в стиле эпохи Виктории.


Когда я показал ему свои рентгенограммы гемоглобина, он просиял и сразу понял, насколько интересно было бы применить рентгеноструктурный анализ к гигантским молекулам живой клетки. Он добился ассигнований на это из Рокфеллеровского фонда, и я стал его ассистентом-исследователем. Этим Брэгг спас мою научную карьеру и дал мне возможность вывезти родителей из Австрии в Англию, где они и пережили военную бурю.


Рокфеллеровский фонд купил для меня за 99 фунтов рентгеновский аппарат и предоставил небольшие суммы на приобретение препаратов. Сейчас люди часто ворчат, что в наши дни стало труднее добывать деньги на исследования, но они не знают, что были времена, когда денег просто не было вообще. Рокфеллеровский фонд поддерживал всех первопроходцев в той области науки, для которой Уоррен Уивер, возглавлявший отдел естественных наук фонда, в 1938 году первым изобрел название «молекулярная биология». Среди них были Тео Сведберг, Арне Тизелиус, Кай Линдерстрем Ленг, Билл Астбери и Дэвид Кейлин.


Осенью 1945 года в Кавендише появился молодой человек в новенькой форме командира эскадрильи и заявил, что хочет готовить диссертацию по кристаллографии белков. Я был польщен, поскольку до тех пор еще не имел аспирантов, но в то же время и смущен, потому что никак не мог придумать задачу, которую он решил бы за три года.


Как-то, переходя Даунингстрит, я встретил физиолога сэра Джозефа Баркрофта и рассказал ему, в каком положении очутился. Баркрофт в то время занимался физиологией эмбрионального развития и предложил взяться за сравнительное исследование гемоглобинов эмбриона и взрослого организма. Командир эскадрильи, которого звали Джон Кендрью, ухватился было за эту идею, но потом решил переключиться на более простой белок — миоглобин.


Еще через два года, в октябре 1947 года, мы с Кендрью превратились в Лабораторию молекулярной структуры биологических систем Совета по медицинским исследованиям. И только девять лет спустя мне пришло в голову переименовать ее в Лабораторию молекулярной биологии. Как получилось, что у нас в лаборатории собралось так много талантливых людей?


У Кендрью интерес к кристаллографии белков пробудил Бернал, с которым он встречался во время войны на Дальнем Востоке. А в 1948 году один эксцентричный немец-математик пришел ко мне и спросил, не возьму ли я к себе в аспиранты его друга. Я удивился, что это за робкий человек, который нуждается в таком необычном рекомендателе. Но тут вошел Фрэнсис Крик и, захохотав, рассмешил всех нас. Перед войной он кончил физическое отделение лондонского Юниверсити-колледжа, начал готовить диссертацию по вязкости воды при температурах выше 100 °С, потом перешел в адмиралтейство, где занимался минами, а теперь хотел изучать или структуру биологических молекул, или устройство мозга. Годом позже у Кендрью появился аспирант по имени Хью Хаксли.


Кендрью, Крика и Хаксли объединяло одно — все они имели опыт прикладных военных исследований, а это заставляло их серьезнее других аспирантов думать о перспективах своих работ и привело их к мысли, что самая многообещающая задача физики и химии — помочь в понимании жизни. В 1950 году ко мне в дверь просунулась странная голова с короткой стрижкой и глазами навыкате и спросила, не поздоровавшись: «Можно мне тут поработать?». Я сказал «да», потому что догадался — это, должно быть, Джим Уотсон, которого рекомендовал Сальвадор Лурия.


В книге «Двойная спираль» Джим изображает себя нахальным юнцом с Дальнего Запада, но это карикатура. Появление Уотсона оказало огромное влияние не только на Крика, но и на всех нас, потому что мы, химики и физики, находились под влиянием биохимиков и физиологов, а их интересовала прежде всего функция белков, но им не приходило в голову задаться вопросом, откуда эти белки берутся. Уотсон сконцентрировал наше внимание на самых фундаментальных проблемах биологии.


Помню, в какое я пришел волнение, когда он вернулся с конференци и в Колд-Спринг-Харборе и рассказал о знаменитом теперь эксперименте Альфреда Херши и Марты Чейз: они показали, что вирус вводит в свою жертву — бактерию Е. coli в одну лишь ДНК, оставляя снаружи клетки белок — мертвый, как пчела, лишенная, жала.


1953 год стал годом чудес. Состоялась коронация королевы, альпинисты покорили Эверест, была решена проблема ДНК, Хаксли и покойный Джин Хэнсон открыли механизм скольжения при сокращении мышцы, а я нашел способ расшифровывать рентгенограммы белковых кристаллов. В сентябре Лайнус Полинг пригласил нас всех на конференцию в Калифорнию, где он рассказывал о спиральной и растянутой формате белковых цепей, которые он открыл двумя гоп дами раньше. Но чувствовалось, что фокус структурных исследований в биологии переместился в Кембридж.


Моя задача состояла в том, чтобы он здесь и оставался, но это оказалось нелегко. Осенью того же года Брэгг ушел в отставку с поста профессора в Кавендише, чтобы стать директором Королевского института в Лондоне, и предложил нам последовать за ним. Его преемником был назначен Невил Мотт, профессор физики из Бристоля. Еще не заняв этот пост, Мотт выразил беспокойство по поводу перенаселенности Кавендише кой лаборатории и предложил нам ее покинуть, но мы с Кендрью считали, что кембриджское окружение нам жизненно необходимо.


В этот критический момент я воззвал к Генеральному Совету университета, указав на ожидавшее нас блестящее будущее. Надо отдать должное Совету - он поддержал нас, а не нового профессора, и попросил его оставить нас в Кавендише еще хотя бы на два года, пока университет не подыщет для нас подходящего помещения. Прибыв в Кембридж, Мотт сразу проявил живой интерес к нашей работе и стал одним из самых ярых наших сторонников.


К этому времени нам отчаянно не хватало места, и я обходил всех, вымаливая там кусочек лабораторного стола, здесь — уголок коридора. Когда как раз перед зданием Кавендиша освободился барак, я попытался выпросить его у секретаря Генерального Совета, но тот отказал, сказав, что барак скоро будут сносить. Тем не менее Мотт помог нам его получить; он стоит и по сей день. Летом 1959 года в Кембридже проходил биофизический конгресс, на который прибыла делегация из Советского Союза. Они выразили желание посмотреть «Институт молекулярной биологии».


Когда я привел их в барак, они принялись с озадаченным видом перешептываться и в конце концов спросили: «А где вы работаете зимой?». За это время в нашей лаборатории появилось еще несколько сотрудников. Приехал из Йоханнесбурга Сидней Бреннер. В 1956 году Крик попросил меня добыть для Бреннера стипендию Совета по медицинским исследованиям. Тогда все делалось гораздо проще, чем теперь. Я пришел к заместителю секретаря СМИ А. Л. Томсону и рассказал ему про предложение Крика. Томсон ответил: «А почему бы не взять Бреннера к нам в штат?» Никаких комиссий, никаких рецензий, никаких бесед, никакого подробного доклада — всего лишь несколько разумных людей с правом принимать решения...


В марте 1962 года мы наконец перебрались в новое здание лаборатории. Когда Крик и Бреннер услышали, что открывать здание будет королева, они удалились в отпуск, а Джим Уотсон, наоборот, специально приехал из Штатов, чтобы быть ей представленным. В конечном счете Крик и Бреннер сделали ошибку, потому что королева проявила такой интерес ко всему, что мы ей показали, и такое простое, естественное и теплое отношение ко всем присутствовавшим, что очаровала даже антимонархистов.


Одна из сопровождавших ее дам, когда ей показали наши модели, воскликнула: «Я и представления не имела, что у нас внутри столько маленьких разноцветных шариков!» Вот и вся история. Меня часто спрашивают, что я сделал, чтобы лаборатория добилась таких выдающихся успехов, а я не знаю, что отвечать. Но могу рассказать – вот!



__________________________





Все материалы взяты из открытых источников и представлены исключительно в ознакомительных целях. Все права на книги принадлежат их авторам и издательствам.



Вход в систему